Yud Orol: The Night Watch

Translated by Irina Sadovina


the inhabited village of kolokudo and the uninhabited village of maskarodo are separated by no more than a mile. kolokudo means “twenty houses.” maskarodo means “the bear clan.” all i remembered about them, apart from their names, were the enormous birches, so enormous they seemed unearthly: very tall, very thick. or were they willows… that’s all i remember. my mom is from maskarodo. i used to come here as a child, when mom’s parents were alive. and now mom is long gone. and the house stands alone. very scary. probably.


it’s been twenty-eight years since i’ve been here. even though mom’s villages are only about forty miles from the city where i grew up and live. that’s just how it happened. another thing that happened is that on my thirty-fifth birthday i had a fight with my fiancé olya. i hurled my phone at the wall, grabbed a blanket along with my toothpaste and toothbrush, stuffed it all in a bag, caught a taxi outside and went to kolokudo. i decided to spend the night in my mom’s family home in maskarodo, provided it still stands on this earth. and if the house had already crumbled, i’d ask someone in kolokudo to take me in for the night. they must remember mom’s family. they might remember me as well. i’m olyosh, after all. or even ol’, as mari children say. in my passport, i’m aleksei. it was already afternoon. and the month was october.


in the car i kept thinking: why? why… i felt sad about olya and me, and the phone. who knows what kind of night lay ahead. certainly not a cozy one. when we got to the highway i kept wanting to ask the driver to turn around, but every time i’d remember olya’s words and felt numb, and kept silent.

hello, kolokudo. not a soul around. only a red payphone hangs on a pole. i pick up the receiver. it still works. hello, birches—you are birches, after all. among trees and shrubs i found the road to maskarodo and followed it, regretting very much that i didn’t bring my boots. i got all muddy right away. birds, trees and shallow water were my companions. but i got there. i walked onto the main street. the village lay lifeless. it had no colors except for wood and occasionally stone: invisible color, the color of emptiness. it was difficult to even walk down the street, as it was so overgrown. good thing it’s autumn now, not green summer. on both sides of the street, there were houses of different sizes, different ages, all of them empty. the house that i came for was still standing. i entered the gates. so what am i gonna do here now?


nothing. nothing to do, nothing to be. that’s what i wanted, after all. that’s what i came for. i sat on the broken chair at the broken table and looked through broken windows and straight into the thickets of something broken. there was no bed. it looked like i would have to sit like this until morning, starving and freezing. maybe i’d understand something, notice something—but most likely i’d understand nothing, notice nothing, just get exhausted. and in the morning i’d walk back to kolokudo, trudge several miles through the mud to get to the highway, return to the city to sleep it off. but i was somewhat mistaken to think that. it was getting dark quickly. a puddle of light was melting on the windowsill and the wall next to it. i held on to it with my eyes. the moment it disappeared completely, someone knocked on the window with a stick.


— hey. come on out, since you’re here.
— hello. who are you?
— we guard the village from fire. you do speak mari?
— no.
— oh. well, alright. come out—you’ll be speaking it in no time.
— what is there to guard if no one is around?
— so you’re saying let’s just let it all burn? anyway, who gave you the idea that there’s no one around?
— who’s around, then?


— so are you coming or not?
— i don’t have boots.
— we’ll give you everything you need.


i walked out into the street and didn’t see anyone. only sticks and torches surrounded me from all sides. i suddenly sensed that i was wearing a padded jacket and a hat, knitted gloves on my hands, and knee-high boots with warm dry liners on my feet. and i was now thinking and speaking in mari.

where are we off to?

— just walking around the village.
— all night?
— all night. you hungry?
— not really.
— good. we have tons of food.

the voices were male and female. more precisely, boyish and girlish—youthful. there were only two adults. maybe there were more of them, but they stayed quiet. we walked along the street, from my house to the furthest end of maskarodo, and i stopped asking things. i now knew perfectly well myself what the night watch was, what usually happens in it, and what will most likely happen this time around.

— how many of you are there?
— eight. you are the ninth.
— quite a crowd today.
— well, the young ones over there tagged along. they’re excited, they find this interesting.
— well, yeah.


yud orol takes place every night, following an order that everyone knows. one family after another. it’s like a vigil—well, it is a vigil. it’s like community shepherding, everyone takes their turn. there’s not much to do. you just sit down here or there, you walk around the village a few times, and if you suddenly see smoke and flames, you wake everyone up and you put the fire out together. it’s that simple. usually the watch is formed from groups of acquaintances or good friends, not necessarily family members, it’s just that every night a specific family takes responsibility. they sit down somewhere, very close to the village but not too close, so as not disturb anyone. a spot with good, clear visibility. they burn a small bonfire and put on a kettle; a big fire won’t do, because the flame would compromise your sight. they talk or sit in silence, laugh and scare each other, and if two people are in love, they hold hands in the dark. as i walked along, i felt a deep, bright joy within me. i used to love these night walks so much. when i was around fourteen, i even started leading them. and in the summer, the whole thing was such a luxury.. my god.. this yud orol raised me, raised me by simply being there. i couldn’t name a teacher more powerful or clear. even the kyusoto groves were not as compelling. i liked sacred places, i found them moving, but i would always put off my heartfelt conversations with them. but yud orol has always been there. like a stick, like a dog, like day and night. and i would wait for it. i really loved it. and through it and with its help, i loved the whole world, and myself in it.


we were only in charge of maskarodo. kolokudo had its own protectors. but because the villages are so close to each other, we would meet between them at least once in the night without fail. we’d greet each other and sit together for some time. and then we’d separate. whenever we met, we’d stay there only as long as we wanted. the night watch crews would sometimes go well together, in spirit and in friendship, but sometimes not. i wasn’t surprised to know about all of this. neither was i surprised by these nighttime clothes of mine, warm and comfortable, by my animated joy, by the language, so harmonic and melodic and lush, that began to live in me, or rather that became me. just as before, i couldn’t see anyone around me. i only heard things and saw those sticks and the lights and the dark, dark village. it was abandoned. empty. but i no longer felt alarmed. as for those who came to find me and called out to me outside the window—i couldn’t turn to them with the question: who are you? i felt in my stomach and in my back that it would be rude, it just wasn’t done. if they wanted, they would introduce themselves. if they didn’t, it didn’t matter. especially since, i had, after all, already asked them. i began our conversation with this very question. who are you?—we are yud orol, we guard the village from fire. all fear left me at once. the instinct of self-preservation was pounding in my blood calmly, calmly. what’s more, i haven’t felt so calm in a very long time, many years, maybe ever. and i was enjoying it—the peace, my footsteps, the unseen companions, the fearlessness, the beauty.


another thing—i didn’t ask whom i had joined in the night watch because I knew. it was none other than fate. pure fate. turns out that’s what fate looks like. do i need to do something, take advantage of this moment somehow? ask or beg or rush or prepare for something? my thoughts were apparent. an answer came immediately, and i answered back.

— no, there’s no need.
— yeah, there’s no need.
— it’s just a meeting?
— yes. it’s just a meeting.
— and nothing else?
— and nothing else, olyosh.


we walked and walked. walked and walked. we had a bite. made a bonfire, then put it out. had another bite. it tasted good. we sat down on a fallen tree trunk at the edge of a swamp. we’d talk a little. then a bit more. we stood in the field. we climbed up to sit on the roof of the tallest house in maskarodo, using an abandoned ladder we found lying in the yard. we went up to kolokudo a couple of times, greeted their night watch and turned around.

and then, gradually, it started getting lighter, and i found myself alone. wearing my city clothes. i started to freeze, especially my feet. tried to remember some mari words, and couldn’t remember anything except what i’d known before: hello, goodbye, street signs and bottle labels. it’s been twenty-eight years since i’ve been here. i’ve never been part of the night watch. i never got to go because of my age. i’d stopped coming here before i turned seven. but i was part of this night watch, and of all the night watches that came to life within me. I didn’t learn anything during this night. i don’t even want to talk about it. i didn’t get to see my mom nor her parents nor the inhabitants of maskarodo who had left their houses and the surface of the earth. and isn’t that what i wanted? no, not that. it’s those kinds of meetings that can really scare you.


i suddenly really wanted to make a paper plane. only there was nothing to make it with. at some point during that monotonous, unassuming night, there was one girl’s voice among our group, the voice i liked most, the warmest one—other people called her tanya—it was probably my bride, my destiny, her and i would never fight—she said: i like paper planes. when i remembered that, i was already on the road to kolokudo, quite a distance away from the house where everything began. in spite of the cold and my damp feet, i went back to maskarodo, to the house that used to be ours, that has belonged to me for most of my life, or rather, that i had a share in. but what do i need it for… i went back to look for some paper. i couldn’t find anything useful. tore off a piece of wallpaper from the wall, folded a little plane, and headed back to kolokudo.


i was walking and throwing the plane before me. i’d pick it up and throw it again. pick up—throw again. sometimes it would fly off to the side. sometimes it would land in puddles, and i’d run towards it so it wouldn’t get completely soaked. apart from that, i didn’t want to do anything anymore. i didn’t need anyone. no one but us. the road between maskarodo and kolokudo in the month and the hour when you won’t meet anyone else there, a little wallpaper plane and me.

йÿд орол/ночной караул 

Denis Osokin


километр или полтора — между жилой деревней колокудо и нежилой маскародо. колокудо — значит двадцать домов. маскародо — род медведя. кроме названий я о них помнил только огромные, не по-земному огромные просто берёзы — высоченные, толстенные — в окрестностях этих деревень. или вётлы.. а больше ничего. моя мама из маскародо. и я бывал здесь в глубоком детстве — когда живы были мамины родители. а сейчас и мамы давно уже нет. и дом тот стоит очень страшный. наверное. 


я не был здесь двадцать восемь лет. хотя от города где я вырос и живу — до маминых деревень километров семьдесят. так вот вышло. а ещё вышло вдруг что в день своего тридцатипятилетия я поссорился со своей невестой, олей — хватил о стену телефон, сунул в сумку одеяло и пасту с щёткой, поймал на улице такси и поехал в колокудо. переночевать думал в мамином родительском доме в маскародо — если он ещё вообще на земле стоит. а если развалился – в колокудо к кому-нибудь попрошусь. там должны помнить мамину семью. а может быть и меня. я ведь — олёш. или даже по-детски-марийски — оль. алексей по паспорту. шла уже вторая половина дня. и месяц стоял — октябрь. 


я ехал и думал: зачем? зачем?.. и нас было жалко с олей — и телефон — и ночь предстояла неизвестно какая — но точно уж не уютная. на трассе хотел развернуть машину несколько раз — но всякий раз вспоминал олины слова — леденел и не разворачивал. здравствуй, колокудо. ни души. только висит красный таксофон на столбе. снял трубку — работает. здравствуйте, берёзы. всё-таки берёзы вы. отыскав за деревьями и кустами дорогу на маскародо я пошёл по ней и очень жалел что не подумал взять сапоги — сразу же весь устряпался. птицы, деревья и мелкая вода были моими спутниками. но я дошёл. и вошёл в улицу. деревня лежала неживая — и красок в ней не было. только дерево и изредка камень — невидимого цвета — цвета пустоты. даже улицей идти было трудно — потому что она заросла. хорошо что осень сейчас — не зелёное лето. дома по обе стороны были разной величины, разного возраста — но все пустые. а дом в который приехал я оказывается всё ещё стоял. я зашёл за ворота. ну и как я буду здесь теперь? 


никак не буду. буду никак. я ведь этого и хотел. за этим и ехал. я сидел на сломанном стуле за сломанным столом и смотрел в сломанные окна прямо в заросли чего-то сломанного. кроватей не было. голодному и холодному мне видимо предстояло просидеть вот так до утра, может быть что-нибудь понять, чего-нибудь заметить – а скорее всего ничего не понять, ничего не заметить, только очень намаяться — и утром вернувшись в колокудо, а от него дотопав несколько километров по грязи до трассы уехать отсыпаться в город. но я немного ошибся. темнело стремительно. на подоконнике и части стены рядом с ним лежала лужица света и таяла. я за неё держался глазами. а как только она совсем исчезла — в окно постучали палкой. 


— привет. раз приехал — выходи. 

— привет. вы кто? 

— мы от пожара деревню караулим. по-марийски говоришь? 

— нет. 

— а. ну ладно. выходи — заговоришь. 

— а что караулить если тут никого? 

— значит пусть горит? и потом — с чего ты взял что тут никого? 

— а кто здесь? 


— ты идёшь или нет? 

— у меня нет сапог. 

— мы тебе всё дадим. 


я вышел на улицу. и никого не увидел. только палки и фонарики окружили меня со всех сторон. я почувствовал что на мне телогрейка и шапка, на руках вязаные перчатки, а на ногах сапоги до колен с сухими теплыми вкладышами. и — я думал и говорил на марийском. 

— куда мы пойдём? 

— да по деревне. 

— до утра? 

— до утра. ты голодный? 

— не очень. 

— хорошо. еды с собой полно. 

голоса были и мужские и женские. вернее сказать — мальчишечьи и девчоночьи — молодёжь. взрослых было двое всего. но может быть караульных было больше — и кто-то молчал? мы пошли улицей — от моего дома в дальний конец маскародо. не спрашивая — я теперь сам всё прекрасно знал о ночном карауле и о том как он обычно проходит и скорее всего пройдёт и на этот раз. 

— сколько вас? 

— восемь. ты — девятый. 

— многовато сегодня. 

— ну так младшие вон увязались, обрадовались, интересно им. 

— ну да. 


на йÿд орол выходят каждую ночь — по известному всем порядку — от семьи к семье. как на дежурство — ну так это дежурство и есть. как на общественное пастушество — все по очереди. делать ничего особо не надо — сидеть где-нибудь то там то тут — обойти деревню несколько раз, а если вдруг дым или пламя — всех будить, всем тушить — всё просто. чаще всего караульные сколачивали приятные-дружеские компании, не обязательно родственные, просто ответственность лежала каждую ночь на конкретной семье — садились где-нибудь вплотную к деревне, при этом вне её чтобы никому не мешать, в месте откуда всё хорошо было видно — жгли небольшой костер с чайником, большой нельзя, а то от пламени потеряешь зоркость, разговаривали и молчали, смеялись и пугали друг друга, а если кто в кого был влюблен — ну так они в темноте и за руки ещё держались.. я шёл и обнаруживал внутри себя глубокую-яркую радость — я же так обожал эти ночные хождения. и даже бывал на них старшим лет с четырнадцати. а если летом — это ж вообще роскошь.. мой бог.. да меня ведь этот йÿд орол и воспитал.. просто — самим своим существованием. и я не сумею назвать для себя более сильных и внятных учителей. даже рощи-кюсото не были так убедительны.. святые места мне нравились, волновали — но сердечное общение с ними я всегда откладывал на потом. а йÿд орол был всегда — как палка, как собака, как день и ночь. и я ждал его. я его по-настоящему любил. а через него и с его помощью — по-настоящему любил весь мир и себя в нём. 


мы охраняли только маскародо. в колокудо была своя стража. но поскольку деревни совсем рядом — мы обязательно встречались между ними за ночь хотя бы раз. здоровались и какое-то время сидели вместе. а потом расходились. когда встречались — оставались вместе ровно столько сколько нам этого хотелось. компании караульных бывало что совпадали по духу и дружбе — а бывало что нет. я не удивлялся тому что обо всём этом знаю. как не удивлялся ночной своей тёплой-удобной одежде, своей возбуждённой радости, своему языку, который так ладно и складно и влажно зажил во мне, вернее и стал мной. я по-прежнему не видел вокруг себя никого — только слышал, видел же палки-фонарики и тёмную-тёмную деревню. и она была брошена, пуста. только тревоги это больше не вызывало. обратиться же с вопросом ‘кто вы?’ к тем кто пришёл ко мне под окно и меня вызвал — я не мог: я понимал животом и спиной что это грубо, что этого делать не стоит. захотят — представятся. а нет — так и не надо значит. тем более что я уже ведь спросил — с этого вопроса и начал наш разговор. кто вы? — мы йÿд орол, охраняем от пожара деревню. и меня сразу же напрочь покинул страх — а чувство самосохранения стучало моей кровью спокойно-спокойно. более того — так спокойно мне не было очень давно, многие годы, может быть никогда. и я наслаждался — покоем, своими шагами, невидимыми товарищами, бесстрашием, красотой. 


а ещё я не спрашивал — потому что знал с кем я сейчас в ночном карауле. ни с кем иным — как с судьбой. с чистой судьбой. вот значит какая она из себя. надо ли мне что-то делать, пользоваться моментом? спрашивать или просить или спешить или к чему-нибудь приготовиться..? мои мысли были видны — мне сразу ответили — и я ответил: 

— да нет, не надо. 

— ну да, не надо. 

— просто встреча? 

— да. просто встреча. 

— и ничего? 

— и ничего, олёш. 


мы ходили, ходили. ходили, ходили. перекусывали. жгли костёр. потом тушили его. перекусывали снова. было вкусно. сидели на краю болотца на поваленном стволе. говорили мало. а иногда побольше. стояли в поле. сидели на крыше самого высокого дома в маскародо — забирались туда прислонив лестницу что валялась в том дворе. доходили до колокудо пару раз — и здоровались с тамошними ночными сторожами и поворачивали обратно. а потом стало понемногу светлеть — и я остался один. в одежде в которой приехал. стал мёрзнуть, особенно ноги. попытался вспоминать марийские слова — и не вспоминал ничего кроме того что знал раньше — здравствуйте, до свидания, слова с уличных вывесок и бутылочных этикеток.. я же не был здесь двадцать восемь лет. и никогда не ходил в ночной караул — не успел по возрасту просто. перед тем как мне исполнилось семь я перестал сюда приезжать. но в этом ночном карауле я был. и во всех оживших во мне караулах — был тоже. я ничему за эту ночь не научился. я не хочу теперь даже говорить. не встретился с мамой и с её родителями, ни с жителями маскародо, оставившими свои дома и поверхность земли. а разве я этого хотел? нет ведь. вот таких встреч можно было бы и впрямь испугаться.. 


мне очень захотелось сделать бумажный самолётик. только сделать его было не из чего. один девчоночий голос из наших караульных — голос который мне больше всех понравился и больше всех меня согревал — голос который другие называли таней, наверно невеста моя, судьба, с ней бы мы никогда не ругались — сказал в какой-то момент этой нехитрой однообразной ночи: я люблю бумажные самолетики. когда я вспомнил об этом — я был совсем в другой стороне от дома, с которого всё началось — на дороге к колокудо. несмотря на зябкость и сырость в ногах — я вернулся в маскародо в дом, бывший когда-то нашим. а теперь и всю почти жизнь он и вовсе мой. или и мой тоже. только зачем он мне?.. вернулся найти там бумагу. ничего путного не нашёл. оторвал от стены кусок обоев. сложил самолётик. и пошёл в колокудо снова. 


я шёл и пускал самолетик впереди себя. поднимал — пускал снова. поднимал — пускал снова. иногда он летел вбок. иногда планировал в лужи — и я к нему бежал — чтоб не размок совсем. и мне кроме этого ничего не хотелось делать больше. и никто мне не нужен был. никто кроме нас — дороги между маскародо и колокудо в месяц и час когда на ней никого не встретишь, самолётика из обоев и меня. 

Irina Sadovina (PhD, University of Toronto) is a scholar of literature and culture working in Yoshkar-Ola, Russia.

Denis Osokin is a multiple award-winning Russian author and screenwriter. Two films based on his prose—Silent Souls (2010) and Celestial Wives of the Meadow Mari (2013)—have appeared at international film festivals. Osokin’s work reflects his training in folklore and his interest in traditional cultures of the Volga region.